"БОЙСЯ ДУРАКОВ!"


У меня -- свой особенный интерес к аварии…

       Почему меня интересует та трагическая авария?
Мой отец и его братья погибли "за свободу и независимость Отечества", поэтому я всегда задавал себе - и не только -- вопросы "о войне". Например: почему мой отец Караленка Павел Михайлович пошел - один из деревни!-- 23 июня пошел прямо на фронт, хотя он… не умел стрелять? (Он не служил в Красной Армии.)
А что касается аварии, то кроме всем понятного интереса к ней людей моего поколения, у меня есть свой, особенный интерес. Именно свой, особенный интерес и не дает мне покоя уже 24 года.
24 года - не оговорка…

4 октября 1980 года

"Наш" олимпийский год оказался "чемпионом" по урожаю орехов: ни до, ни после 1980 года их не было так много.
Конец сентября, отпуск -- обустраиваю квартиру, езжу за орехами, они уже "лущеные".
4 октября я ездил в дальний лес. Орехов привез много. Хлопцы, напихав полные карманы, побежали во двор, а дочки, усевшись в своей комнате, кололи орехи деревянными молотками; Галя готовилась к школьным урокам, я пилил, сверлил…
Уже вечер, но ребята не вернулись с улицы. Мы с Галей забеспокоились -- я пошел искать детей. Наш дом новый, рядом строятся еще два дома, а на противоположной стороне улицы -- болото. Для детей - раздолье!..
Обошел все дома с обеих сторон - нет детей, подошел к болоту и позвал - не отзываются. Болото сухое, но там много ям и канав, строительного мусора. Подошел ближе, опять окликнул. Тихо.
И куда они могли деваться? С этой тревогой, но с надеждой, что дети уже вернулись, возвращаюсь домой. У подъезда встретил соседа из "десятого" дома, что примыкает к нашему. Остановились. Сосед смотрит мимо меня - "понятное" состояние.
"Переживаешь?", -- спросил, хмуро поглядев на меня. Я удивился. И по виду, и по голосу понятно, что он "выпивши", -- это его штатное состояние в субботу и воскресенье, -- но вопрос странный. Значит, думаю, сидел на скамейке и слышал, как я звал детей.
"Да, -- отвечаю, -- баюся, каб куды не ушчамилися цёмначы, лазять жа усюды".
"Ты про кого? Ты разве не знаешь?"- спрашивает он с удивлением и укором.
"О чем? - отвечаю вопросом на вопрос, догадываясь, что случилось нечто
неординарное и, похоже, трагичное.
"Машэ-эров погиб! - оглушил он меня. -- Я ехал из Минска на автобусе и видел у поворота на Плису разбитую "Чайку" и обгорелый "газон"-самосвал. Картошкой засыпана "Чайка" и вся дорога…"
Сосед еще говорил, что там много милиции и шоферу их автобуса не разрешили остановиться, а у меня на его рассказ накладывалась другая картина: милиция с кагэбэшниками, обыск в квартире, плач детей и жены…
Когда я открыл дверь, Галя тревожно спросила: "Что случилось?", потому что - она потом скажет-- я был белый, как полотно: я же за детьми пошел.
"Машеров погиб", -- ответил тихо и сел на обувной ящик в коридоре: ноги подкашивались…

Первое предупреждение или Увертюра к Трагедии

10 апреля 1970 года в автомобильной аварии погиб заместитель Председателя Совета Министров БССР Киселев Г.Я.
Вечером, около 22 часов, в центре Минска, на пересечении проспекта Ленина и улицы Энгельса, двигавшаяся по осевой линии от плошчы Перамоги "Чайка" столкнулась с армейским грузовиком "ГАЗ-66", пересекавшим проспект на "зеленый свет". Скорость "Чайки" была около 120 километров в час, водитель тормозил издали, около пятидесяти метров, но обминуть солдатскую машину не смог: кругом -- машины, столбы, деревья. И много людей: весна, теплый вечер. Киселев получил тяжелую травму и скончался в больнице на третий день. У шофера ранение было менее тяжелым. Остальные - это были члены комиссии по Ленинским премиям из Москвы - отделались серьезными ушибами и большим испугом. Погибли два пешехода -- женщина и восьмилетняя девочка.

Второе предупреждение или "Дуракам закон не писан…"

26 декабря 1976 года в автомобильной аварии погиб Председатель Президиума Верховного Совета БССР Сурганов Ф. А. Вместе с ним погибли командущий авиацией Белорусского военного округа генерал-лейтенант Беда Л.И. и лечащий врач Сурганова.
Авария произошла на дороге Брест-Минск при выезде из Беловежской пущи, куда Сурганов и Рауль Кастро ездили на охоту. После охоты Рауль Кастро на другой машине уехал в Брест и вылетел в Варшаву.

Фрондёрский прогноз: третья авария неизбежна

В печати ничего не сообщалось о причинах этих аварий, но "из достоверных источников"
мне были известны подробности, которые для краткости можно изложить так: грубое
нарушение службой охраны своих собственных правил (служебных нструкций).
26 декабря - во второй раз!!!

Мой друг Виктор, человек образованный, с тонким юмором, часто иронизировал, ссылаясь на Отто фон Бисмарка: "На своих ошибках учатся только дураки".
Но на "Маркса, 38" даже на своей ошибке ничему не научились. Тем более показательно, что их ошибка была не такой, что имел в виду великий канцлер, а при-ми-тив-на-я. Значит уровень не позволяет?! А коль такой уровень, то можно смело предположить, что третья авария неизбежна. И по уже четко определившемуся "закону" следующим будет некто рангом выше…

Мой особенный интерес: "бредовая фантазия" и "возможные варианты"

Хотя мой "прогноз" был откровенно зубоскальным, я постепенно убедил(!) себя, что третья авария неизбежна, ибо "Дуракам закон не писан…" И это они уже доказали! Два раза! Нужен лишь очередной повод - как во втором случае. Какой?
И я всерьез(!) стал анализировать возможные варианты обстоятельств и условий для третьей аварии. Определить фигуру рангом выше было проще…

Прежде всего - повод, как во втором случае.
1977 год шумный и суетливый. Подходит. Но он слишком "близкий" к 1976-му. Две аварии подряд невозможны. Нужен интервал 3-4 года, чтобы забыли: у них память короткая, а наука не доходит.
1978-й: очень важный для Машерова. Рок, хоть его все называют злым, но, полагаю, не настолько же он бесчеловечный: 60 лет -- праздник, сам Лёня приедет, две "Звезды" привезет… Нет.
1979? Но 1980 - високосный! А по народным "приметам", он -- "нехороший". И - "наш" олимпийский. "Двойное" совпадение! А на "олимпийской дороге" (Брест--Москва), которую любят обитатели дома на "Маркса, 38", будет много машин. При ихней дурноте и всеобщей безалаберности всякое может случится…
Итак, конец августа или сентябрь... Сентябрь!


"Бредовая фантазия"! Но, так фантазируя, я сначала вспоминал канцлера Бисмарка, потом "половину" Талейрана ("Они… ничему не научились") и добавлял от себя: "Дуракам закон не писан…" А вот этот "закон" они не нарушат: там дураки не простые, а руководящие, нас считают дураками и придурками.
Такие размышления не давали мне покоя…

Меня давно "прогнали сквозь строй" - изгнали из партии и поставили клеймо "антисоветчика", поэтому я не имел права на повышение даже - даже! -- в квалификационной категории: первую категорию получил лишь перед уходом на пенсию. Диктатура мракобесов…
А я "ломал голову", как спасти обреченного вождя мракобесов…

"Диагноз" и предсказание Мамы

В начале 1977 года к нам приехала моя Мама -- побыть с детьми "до весны". Она читала детям буквари, а когда спали - свои "церковные книги" на древнеславянском языке. Книги она купила в деревне и взяла с собой. Я разговаривал с Мамой часто - расспрашивал про родню и про те события военного времени, которые сам плохо помнил. Телевизор Мама смотрела только с детьми -- сказки. Уезжать она хотела в середине марта.

Мама была женщиной деликатной и верующей, и несмотря на то, что училась "усяго дзве зімы", читала книг больше, чем все женщины ее возраста в деревне. Она знала много поговорок и притчей, библейских легенд; собирала лекарственные травы и умела ими пользоваться; была знакома не только с окрестными "лекарками" и "шаптухами", но и к дальним ходила за советом. Правда, сама Мама умела заговором лечить только испуг.
С детства помню: Мама предсказывала погоду на завтра и послезавтра, а иногда и за 3-7 дней. В то время знать погоду наперед было важно. И только одна Мама -- на селе ее звали Надзяй Якавинай, -- предсказывала, какими будут поры года -- зима, весна, лето и осень.

Еще Мама "умела разгадывать сны". По этой способности равных ей на селе не было: не только сестры и другие родственники приходили к ней за разгадками снов, но и соседки, даже женщины из других деревень. По "вещему сну" Мама предсказала смерть "супостата и людоеда Сталина" еще до сообщения о его болезни. И успокоила нас и бабушку, свою маму: "Анціхрыста закапаюць, але ўсё будзе добра і вайны не будзе".
Бабушка испугалась предсказания "скорой смерти людоеда" и велела нам, мне и сестре Нине, ничего никому не рассказывать, а Маме -- молчать, "бо забяруць і пасадзяць, згніеш у астрозе".
Когда я развелся с первой женой, Мама призналась: "Я ведала, што ў цябе з ёй ладу не будзе, але нічога табе не казала - каб крыўды на мяне не было. Перад вашым вяселлем я сон бачыла нехарошы, не ў руку… Яна прывабная і дэлікатная, але не для сям'і".
Мама была до всего способная. И ее в деревне уважали. А вот лиха ей хватило в войну и после нее по полной мере.

Однажды я смотрел какие-то "последние известия" и в комнату вошла Мама. Обычно, когда Мама входила, я выключал телевизор. Но в тот раз "показывали" Машерова, я замешкался: волновался, чувствовал себя виноватым перед ним, будто я планирую ту аварию…
"Харошы чалавек, пахожы на настаўніка, што ў нас быў да вайны, -- говорит Мама, глядя на Машерова. -- Але шкада яго: ён моцна хворы, або так чым нездаровы, на яго нават цяжка глядзець. Бачу: доўга не пражыве".
Я содрогнулся, лицо "запылало".
"Мама, гэта ж - Машэраў, кіраўнік Беларусі. Ён і сапраўды быў настаўнікам. Але адкуль ты ўзяла, што ён хворы?", -- говорю тихо, как крадучись, но все же от волнения немного резко. Руки и лоб уже мокрые, майка прилипла к спине.
"Я ж ведаю, што гэта Машэраў, -- отвечает Мама. -- Але ж я нічога дурнога не сказала, толькі тое, што бачу. Я кажу, што бачу. А бачу, што ён моцна хворы, гэта па яго твары відно. Не жылец ён на гэтым свеце, мабыць, неўзабаве памрэ… "

Весь мокрый, на ватных ногах я подошел к телевизору и выключил его.
Я был ошеломлен! И мне было больно и стыдно, что обидел Маму. И телевизор выключил как бы нарочно…
Некоторое время мы сидели молча: наша Мама никого никогда не обговаривала, не называла дурными словами, кроме большевиков и их вождей. Но о Машерове она не сказала ничего даже "антибольшевистского" - только то, что видела: "моцна хворы, або так чым нездаровы".
А от того, что "доўга не пражыве", мне стало страшно.
До этого я относился к своему прогнозу как к дерзкому проекту диссидента на основании их поведения. После случайной беседы с Мамой появилась уверенность…

Я боялся больше расспрашивать Маму: она уехала, а мои вопросы "Что она увидела? По чем узнала, что Машеров нездаровы?" остались без ответа.
Каждый раз, видя Машерова на экране телевизора, я вглядывался в него, пытаясь разглядеть то, что увидела Мама, но ничего не замечал. Вероятно, сказывалось мое негативное отношение к нему: невежда, трус и подхалим в окружении партизанских бандитов, пьяниц и воров. Герой Союза, а предатель Беларуси. Мазурова К.Т. я уважал…за сопротивление Никите Хрущеву, о чем в Беларуси говорили с восхищением. И долго - как упрек Машерову, хотя в остальном Мазуров был тоже на уровне всех.
Я старался преодолеть себя, убеждал, что это мое предубеждение. И вот -- увидел боль в его улыбке, потом разглядел глубокую постоянную печаль - трагического человека…

"Третий снаряд"

…Еще я люблю мосты и артиллерию.
Летом того же, 1977 года, я поделился своими крамольными мыслями с моим другом Николаем, математиком и артиллеристом, окончившим БГУ с "красным" дипломом и отслужившим два года за Уралом. Кроме того он - кандидат технических наук, начальник сектора в НИИ.
Он прокомментировал мой прогноз как профессионал: если две первые аварии принять как "пристрелочные", то "третий снаряд" накроет цель…
"Но не делай глупостей! -- предупредил Николай. -- Ты их еще не знаешь…"

Знаю: их методы - по "сценарию" 1937 года

К тому времени я уже знал их достаточно хорошо.
В 1969 году меня оклеветали в заводской многотиражке. Операцию разработал секретарь парткома с директором завода по "образцу" 1937 года. Точь-в-точь! Меня спасла случайность, как часто бывает на войне. А это был бой, настоящий и неравный… Редактор лишь старательно исполнил поручение. Все же я добился наказания клеветника -- его сняли с работы и послали… в Высшую партийную школу! (А оттуда -- в "Мінскую праўду".)
Но я требовал больше -- опубликовать опровержение. А потому обратился за помощью… в ЦК КПБ. 27 мая 1971 года они по поручению шефа отдела пропаганды ответили мне "открытым текстом": если я не остановлюсь в поисках справедливости и обращусь в суд, -- я сказал о своем намерении, -- то они мою "настойчивость могут понять несколько иначе…"
Как они могут понять настойчивость, мне было известно и без интонации.

И все же, несмотря на предупреждение Николая, я не отказался от намерения спасти кого-то "рангом выше", потому что уже точно знал его имя, видел его боль и трагедию…
Как ни парадоксально, но для меня, диссидента, оклеветанного, избитого Системой Машерова, боль и трагедия самого Машерова стали моей "головной болью": спасти его! Не вождя системы мракобесов, а печального и трагичного человека.
Эта мысль, как "навязчивый мотив", постоянно была со мной.

"Бойся дураков!"

По информации, имевшейся у меня, я сделал анализ причин двух аварий -- написал небольшое сочинение, в котором высказал предпосылку неизбежности третьей аварии. Эту неизбежность я обосновал очень доходчиво -- притчей "Дуракам закон не писан…", полный вариант которой поместил в качестве эпиграфа.
Само сочинение называлось "Бойся дураков!", -- я с молодости люблю Бруно Ясеньского и Антуана Сент-Экзюпери, -- с подзаголовком: "Монический прогноз диссидента в качестве "информации к размышлению".
А про "диагноз" Мамы - ни слова: боялся за Маму и сестру.
Напечатал на своей машинке "Olympia". И от руки - короткое письмо Машерову П.М. лично. В обоих записках - домашний адрес и служебный телефон.
"Психушка" светила неминуемо!..
Но я был верен себе: я и в молодости смело "лез в драку" -- не боялся ни хулиганов, ни "руководящей сволочи", а отчего мне боятся их сегодня?

А кто поверил бы?

До "вычисленной" мною трагической даты "сентябрь 1980 года" оставалось более трех лет, можно не спешить, я положил сочинение в стол - чтобы "отлежалось". И… надо продумать, как обезопасить себя от издевательств - найти среди них хотя бы относительно порядочного человека, чтобы передать письмо ему лично, а он потом - лично Машерову.
Вот пишу сегодня, в 65 лет, и краснею от стыда: в 40 лет - такая наивность! Среди них искать порядочного - как иголку в стоге сена…

Письмо "дозревало", но моя "головная боль" не выходила из головы, и я начал бояться опоздать: а вдруг не потом, а сейчас - в нынешнем ноябре!?
Насколько серьезно я тревожился(!), можно судить по тому, что о своем прогнозе я рассказал… на работе(!!!): Машеров погибнет в сентябре 1980 года в аварии на шоссе Брест-Москва при таких же обстоятельствах, как Киселев и Сурганов.
Реакция -- улыбки и ухмылки: сочли за неумную шутку. Привыкли: я часто скалил зубы над кремлевскими и заводскими вождями, рассказывал - и даже записывал! - анекдоты. (А слышал их я много.) Об этом знали не только в отделе, но и в парткоме завода. Но поверить в такой бред…
А кто поверил бы? Я тоже - нет.

"… они тебя и твоих детей не пожалеют"

На октябрьские праздники приехала сестра Нина из деревни. Ее приезд не был неожиданным, она писала, что, возможно, приедет: ее сын учился в техникуме и жил у нас. Она привезла для меня и послание от Мамы. Для Мамы - обычная забота, а для меня неожиданное. Вот что рассказала сестра.
У нашей тётки Мани, Маминой младшей сестры, заболела корова. Лекарства, которые дал ветеринар, не помогли, а потому Мама пошла до знакомой "лекарки" в деревню около Шищиц. Заодно Мама спросила и про меня, потому что всегда за меня волновалась, особенно после того, как я вступил "в партию бандитов и пьяниц". А потом - когда они меня выгнали, по мнению Мамы, за то что я "не ўмею хлусіць, і не хачу з імі разам піць і красці". "Лекарка" успокоила Маму: "У твайго сына дзве турботы. Адна скора адпадзе, усе будзе добра. А другая яго турбота не пра сябе, ён перажывае за высокага чалавека. Той чалавек хворы, але памрэ не ў хуткім часе, а значна пазней, хай сын супакоіцца… Але, памрэ той чалавек, мабыць, не сваёй смерцю, яго нешта загубіць…"

Если "нешта загубіць", нужно упредить. И немедленно! Напечатал окончательный вариант предупреждения на хорошей бумаге, переписал письмо.
Но Галя - против! "Заберут в "психушку", опозорят тебя и детей. А как быть мне одной с четырьмя детьми? Ты уверен в своем прогнозе? Знахарка подтверждает? Тебе его жалко, но они тебя и твоих детей не пожалеют. Николай прав: ты их не знаешь. К тому же ты слишком завёлся. Остановись, ты устал -- отдохни от этого, посоветуйся с Иваном Кузьмичом…"
Я остановился: тревога Гали обоснованная.

Иван Кузьмич: "Там -- дураки избранные, сукины дети…"

Иван Кузьмич Караленка -- мой двоюродный брат, наставник и друг со студенческих лет, человек интересный и дерзкий, одаренный ко многому. Сталинский стипендиат "нархоза", кандидат экономических наук, артист и остроумный тамада в любой компании, великолепный рассказчик и неисчерпаемый источник "антисоветских" анекдотов. С писателями, журналистами и артистами говорил на беларускай мове, с шутками и поговорками, радовался, если кто-то подсказывал ему образное слово или характерную деталь быта… И -- любимец женщин всех возрастов, бесцеремонный и неотразимый ухажер. К его шуткам женщины относились весьма доброжелательно, с юмором, "з паразуменнем"… (Тут отточие обязательно.) Бывал резким, "без сантиментов", особенно с людьми тупыми и необразованными в его понимании, если они хотели "что-то показать".
Машерова не только не любил, но называл примитивом, который лезет в то, в чем ничего не смыслит, "болтуном", "этот демонстрант вчера выступал"…
Его реакция на мою "бредовую фантазию" была предсказуема, поэтому я не хотел ему ничего говорить. Но теперь Галя настаивала.
И хотя я предупредил брата о необычности разговора, хотя мы пили только кофе, слушал он меня невнимательно и недолго, а совет его был еще короче: "Дурак! Там тоже дураки, но в отличие от тебя - избранные, как сказал бы твой дед Михаль, сукины дети. Машеров не только из их среды и один из них, он - дурак невменяемый. И там уже его дети. Дошло?! Ты не раз поступал глупее допустимого, поэтому меня можешь не слушать, но на этот раз послушай Галю -- подумай о своих детях и о своей маме с сестрой…"
После такого совета мы пили и закусывали: я уже был почти "трезвым".

Иван Кузьмич знал их давно: он работал и постоянно общался с людьми из той среды, а на фронте был помощником начальника политуправления 13-й армии. А 13-я армия и прославленная 18-я в 1944 году несколько месяцев были в составе 1-го Украинского фронта…
Ваня - так звали его все родственники -- много знал, но мне рассказывал мало. Когда я спрашивал его о Брежневе Л.И., он отшучивался: "Тебе скажи - ты выдашь "государственную тайну", а мне потом придется тебя из дерьма вытаскивать…"

Об аварии, в которой погиб Киселев, говорил весь Минск, потому что было много свидетелей. Но подробности я услышал у Ивана Кузьмича от его друга, когда, прилетев из Ташкента, приехал к нему. Позднее там же я услышал и рассказ о гибели Сурганова.

Предупреждение я сжег. Но повторял, как заклинание: "Бойся дураков!.."

В ноябре меня выгнали с работы. До конца года я должен был закончить плановое задание и "освободить место", которое не занимал: его уже отдали невежде и жулику из-за моей "несговорчивости" -- отказа участвовать в авантюрах.
О совете Ивана Кузьмича я помнил. И Галя знала. Но время еще есть…
14 декабря -- мой день рождения. Я поехал в книжный магазин за подарком и там встретил знакомого "товарища". Торговый зал в магазине маленький, но и людей тоже мало. Он кивнул мне и отошел в угол к окну - дальше от кассира и от дверей на склад: "Ты что-то задумал. Остановись. За тобой постоянно следят и доносят. Даже фотографируют. Когда и где, не знаю". Взял книгу и пошел к кассе.
Я вытер холодный пот, тихо вышел из магазина и медленно пошел домой пешком - пять километров: я "протрезвел" окончательно.

Вечером дети поздравили меня с днем рождения… Когда они легли спать, мы с Галей допивали чай -- я рассказал ей о "встрече" в книжном магазине…
Принес свое предупреждение "Бойся дураков!" с письмом Машерову и… всё сжег.
К сожалению, я уничтожил и заметки с черновиками.

Спустя год, 31 декабря 1978 года, у нас родились дочки-близнецы - шестеро детей мал мала меньше, старшему восемь лет: я сжег и "мост" -- чтобы не пройти на "Маркса, 38". Если бы тогда я попытался спасти Машерова, милых дочушек у нас не было бы. А где был бы я, трудно сказать.
Глядя на больного и трагично печального Машерова, -- по ТВ его показывали часто, -- я лишь повторял, как заклинание: "Бойся дураков!.."
А "сентябрь 1980 года" приближался с неотвратимостью грозовой тучи…

<< Назад                Далее >>


Быстрый переход: